Авторизация       Регистрация

Закир Дакенов и его повесть "Вышка"

Опубликовано: 2015-10-29 05:27:06
Просмотров: 419

Рубрика: Проза, Остросюжетная литература
Комментариев: 0

Публикую на страницах литературных порталов повесть ЗакираДакенова «Вышка» - первое прозаическое произведение в доразвальном СССР о
внеуставных армейских отношениях.

Из предисловия к
первой публикации, которое написал Василий Драговец:

"Сапог воткнул в грудь тугой комок боли. Чёрный зигзаг - трещина в полу -
дрожит и приближается... Сквозь зубы хочу втянуть в себя хоть капельку воздуха.
Хоть капельку».

Так начинается повесть "Вышка" Закира Дакенова, призванного в ряды
Советской Армии в весенний призыв 1983 года. Он служил в конвойных частях
внутренних войск, где овладел специальностью "вышкаря", и по его
горькому признанию "с помощью и под неусыпным надзором старших товарищей в
совершенстве освоил караульную службу».

Помощь и неусыпное внимание для смелого, искренне любящего Отечество, готового
служить Родине и защищать её при первой тревоге парня, рождённого в селе Корни
Астраханской области, на поверку оказались ударом кирзового сапога
"старшего товарища" сержанта Хоменко, оглушившего героя повести новобранца
Лаурова в первый же день армейской службы. Сколько же таких ударов сыпалось на
Закира на протяжении двух лет!

"Повесть Закира Дакенова "Вышка" - ещё один шаг на пути к
самоочищению. Только так можно исцелиться от страшных картин прошлого и
настоящего".

Мой очерк о безвременно ушедшем из жизни земной талантливом
прозаике и поэте Закире Дакенове (1962-1995), которому Всевышний многое дал,
успел увидеть свет в материалах республиканской научно-практической конференции
«Созидательный потенциал Казахской диаспоры: история и современность» в Алматы
в 2013 году и был опубликован в сборнике Всемирной Ассоциации казахов института
этнологии имени Ч.Ч.Валиханова в Алматы в 2014 году и вскоре будет опубликован
в книге «Здесь нераздельны дастархан и хлеб».

Закир Дакенов (1962-1995) трагически погиб в конце мая 1995года. Дакенов - автор одной из первых, ещё в доразвальном Союзе изданных книг
об армейском беспределе, лишь полушёпотом называемом тогда
"дедовщиной", повести, опубликованной сначала в журналах
"Парус" и "Степные просторы", а затем, в 1991 году, и
отдельным изданием - в книге "Вышка", выпущенной "Московским
рабочим". Повесть была довольно широко отмечена критикой, в частности, известным
прозаиком Русланом Киреевым, в творческом семинаре которого Закир учился в
Литературном институте имени М. Горького.

Дина Немировская

ВЫШКА

Повесть

Сапог воткнул в грудь тугой комок боли. Черный зигзаг —
трещина в полу — дрожит и приближается… Сквозь зубы хочу втянуть в себя хоть
капельку воздуха. Хоть капельку.
— Теперь ты понял, что такое служба?
— П-понял, — вытолкнул схваченный воздух.
— Не-ет, воин, ты еще не понял.
Напрягаюсь и поднимаю тяжелое лицо. В воздухе подрагивает,
но не исчезает зеленое пятно. Это опять он, сержант Хоменко. Сидит на верхней
койке, и глаза его проступают, смотрят из-под приподнятых век.
— УПОРЛЕЖАПРИНЯТЬ!!
С последним «ять» падаю на руки, шершавый бетон оцарапал
ладони. И черный зигзаг начинает то отдаляться, то приближаться к самому лицу.
Из трещины пахнет сырой землей. Ра-аз-два-а — отжимаюсь, и дрожь уже
переполняет тело.
Черная молния ударила в глаза, высекла искры: руки сломались
в локтях, я ткнулся лицом в пол.
Два часа ночи. Наш второй взвод, одетый по форме четыре[1],
натянут между стен у выхода. В воздухе позванивает от натяжения. Сержанты — кто
сидел на койке, кто стоял, привались к стене, — курили.
— ВСТАТЬ! — трещина отлетает — я уже стою и все туже
стягиваю себя руками по швам, чтобы не распасться на кусочки. Как это я встал?
Я же не должен был… я знал, что уже никогда не смогу подняться. Стою. Вонзил
вверх напрягшийся подбородок, челюсти сдвигаю поплотней, чтоб не прикусить
язык… Близко — у самых глаз — покачиваются сапоги. Это опять он, сержант
Хоменко. Нет никого, и ничего нет, есть только он — сержант Хо… хо… мен… ко.
Сапоги, блестя, покачиваются у моей груди, где еще торчит вбитая боль.
— Ко мне, товарищ солдат!
Нарастают, становятся все огромней глаза с белой щеточкой
ресниц. Глаза эти обхватывают меня, и я весь сжимаюсь, дышать трудно. Красные
кулаки, выдавленные из рукавов хэбэ, неподвижно лежат на его коленях, чувствую,
как они тяжелеют… Если решит кулаком, выйдет не очень сильно: неудобно.
— Ближе… Еще ближе…
Мелькнуло черное мгновение — и жесткая подошва впечаталась в
лицо…
Сдвигаю ноги обратно, и в красном тумане вижу снова:
расплывается повсюду зеленое пятно.
— Как ты подходишь к своему командиру?! На исходную!
Отставить. На исходную! Отставить…
Дверь отлетела в ночь, в звенящий воздух ворвался тот
белобрысый сержант. Вместе с ним на мгновение влетело: за рощицей огромная
желтая луна. И темные пятнышки листьев мелькают на ней. И звон сверчков, густой
и непрерывный.
— Колек, Чемпуров идет! — белобрысый резко отсек все это
дверью.
— Взвод, отбой!
Грохот — натянутый строй разорвался, всюду запрыгали круглые
головы; кто-то упал и, на миг показав разрывающиеся глаза, прижался к ножкам
койки. И закрыл голову руками.
Темнота накрыла все это. Хочу пошевелиться, поправить
неловко заломленную руку, но не могу — тишина давит со страшной силой. Кончик
одеяла щекочет висок, но рука не шевельнется. Рядом лежали двое: кто-то не
успел добежать до своей койки, прыгнул в первую попавшуюся. Тишина затвердела,
и мы, сдавленные ею, застыли.
Щелк! — сквозь натянутые веки ударил свет, и тишину проткнул
голос:
— Почему свет горел? Хоменко!
— Я! — скрип койки в углу, торопливые шаги — дзинь-дзинь! —
подковки на каблуках.
— Я спрашиваю, почему свет горел?
— Одному солдату плохо было, товарищ лейтенант, живот
заболел. Дали ему лекарство.
— А это что?
— Где?
— На полу.
На полу, там, где синяя тусклая лампочка, кровь. Немного,
несколько бурых пятнышек. Там сержант, с масляными пружинками волос и
ярко-черными надрезами глаз, ударил по лицу горбоносого Славку.
— Так днем под сорок было, товарищ лейтенант, у одного кровь
из носу…
— Так отмыть надо было! Немедленно. И что это у тебя солдаты
все квелые какие-то: у одного живот, у другого кровь?..
— Не привыкли еще.
В тишине тонко звенит — Чемпуров смотрит на Хоменко.
— …Да? Ну-ну. Иди отдыхай. — Звон прекратился.
Дверь стукнула громко, тела в койках еще сильней отвердели,
койки заскрипели, прогибаясь от тяжести.
Чирканье спички — Хоменко прикуривает, лицо его охвачено
багровым кругом в черных пятнах.
Он сказал тихо:
— Взвод, подъем.
* * *
Нас, весенний призыв — Май-83, — привезли сюда очень давно,
не помню, но очень, очень давно… Помню только — ночной незнакомый вокзал. Дождь
еще шелестел, и площадь была, как стеклянная, вся в дрожащих огнях — синих,
желтых, красных… Глотали свежую ночь, пошатывало… Молчали. Потом ехали в
открытом грузовике среди трепещущих огней. Цеплялись глазами за проплывающие в
черноте горящие буквы: кинотеатр «Юность», кафе «Уют»… Перекресток — машина
остановилась, всех качнуло в одну сторону — вперед. Расплесканный по асфальту
свет фонаря, и прыгающие лица с большими глазами. Один паренек в белой
футболке, прислонясь к фонарному столбу, стукал по струнам гитары и, растопырив
глаза, пел:
«Шел поп через мост,
потерял рубль сорок,
шарил-шарил, не нашел…
его в армию забрали…»
Джинсоногие девчонки заливались, встряхивая яркими волосами,
искрили сигаретами. Парень с кожаным браслетом на руке старался перекричать
шум: «Э! Валим ко мне, бухалова в „Уюте“ зацепим…»
Машина, наклоняя теперь всех назад, тронулась, лица уплыли в
темноту. Нас несло в гулкую скважину улицы. Куда-то свернули, еще свернули, и
вдруг твердость выскочила из-под колес — за нами понеслись белые рыхлые полосы…
Мы уже ехали по степи. Долго ехали по смутной дороге, пыль густым веером
стелилась позади, качались придорожные кусты.
Потом вдруг увидели, как закрывается за нами полосатый
шлагбаум, и ссутуленная фигура, закутанная в плащ, с автоматом…
Возле длинного кирпичного барака, где растекся наш строй,
стоял офицер. Зачем-то он приставил фонарик к подбородку, и лицо его составлено
из черных и желтых кусочков. И весь он с головы до ног поблескивал кожей и
металлом.
— С прибытием! — дрогнуло черное пятно рта. — Я командир
учебной роты лейтенант Чемпуров. А это… — Из темноты выдавился сержант с
выпуклой грудью, голова воткнута в крутые плечи. — А это старший сержант
Хоменко, заместитель командира взвода, ваш непосредственный начальник. — Выпуклый
слегка наклонил голову.
Чемпуров оттянул рукав плаща, тускло блеснули часы.
— А теперь отбой. Для вас, как для новоприбывших, подъем в
семь часов. Хоменко, устраивай людей.
По одному переступали синий круг на полу, в центре которого
стояла отверделая фигура с голубоватым пятном лица и с повязкой. За темным,
качающимся пятном — сержантом — шли в темноту. Кто-то обо что-то споткнулся,
темное пятно обронило вполголоса:
— Потише, люди спят.
Тут мы увидели: лунная дорожка высвечивает ряды табуреток,
на них — форма, и погоны тянутся по краю одной ровной линией, темно-багровой
полосой уходят в темноту.
В конце барака сержант молча указал свободные места и
пожелал, уходя, спокойной ночи.
Легли. Чую запах твердой простыни, запах известки близкого
такого потолка, где-то посвистывают носом, скрипнула койка, кто-то пробормотал
что-то. Над моей головой окно, смотрю и вижу одинокую слабую звездочку.
Сегодня… суббота. Да, сегодня суббота, двадцать девятое июня… Звездочка мигает,
мигает…
Глухой неясный шум доносится откуда-то, все ближе и ближе. И
вдруг пробилось — зазвучали незнакомо и как-то особенно отчетливые голоса,
совсем рядом зазвучали:
— А я р-раз в хлеборезку, в щелку смотрю — Алакаев! Где,
кричит, этот рас…
— Ха-ха-ха. А ты?
— А я и не дышу, а мясо через кулек ж-жет!
— Колек, есть курить? — новый голос.
— Есть, «Астра», протяни руку…
Голоса дрогнули, сливаются, сливаются… Мелькнуло — в школе,
когда ездили в колхоз, жили вот в таких же бараках, и по ночам также не спали,
разговаривали так же, курили… Пойти бы к ним, познакомиться, посидеть…
Мягкий гул накатывает, приподнимает и стискивает постепенно.
Качается плавно какое-то огромное белое, безлюдное поле, отчего это оно
качается?.. Слышатся где-то толчки, все ближе и ближе… вот совсем близко и
громко…
— …Четыре! — хлестнул обрывок. И я, ударившись обо что-то,
разомкнул глаза. Локти мои вонзились в края койки, голова вертится, вытряхивая
остатки сна.
— Подъем сорок пять секунд, форма четыре! — кричал у выхода
сержант с ярко-рыжей головой. — Вылетай строиться!
Прыгали повсюду скомканные лица, дергались руки, кувыркались
с грохотом табуретки — и все это неслось к выходу.
— Новоприбывшим отбой! — Крик ударил — повалились на свои
места. А те, другие, неслись по узкому проходу. У выхода стояло еще пять-шесть
сержантов. Они стояли и внимательно смотрели на приближающуюся кучу
перекошенных лиц, крутили ремни, захлестнутые на запястьях рук.
— Отбой, сорок пять секунд, время пошло! Куча грохота,
сметенная командой, уже неслась обратно, на бегу сдирая форму, выпрыгивая из сапог,
а вдогон щелкали ремни и слова:
— Десять секунд прошло! Двадцать секунд прошло!..
Скрипели, стонали койки под прыгающими в них телами, а голос
рыжего уже подкидывал их обратно:
— Подъем сорок пять секунд!
Бух-бах! Ба-бах!
Щелк! Щелк!
Мы лежали, придавленные этим грохотом, и не было сил
повернуть голову. И почему-то самым страшным было это: «Форма четыре!» Я не
вижу лиц, лежащих вокруг, но чувствую по сгустившемуся воздуху, как они
отвердели и как подрагивают у всех стиснутые веки. Как у меня.
— Ну что, научились вставать? — спрашивал рыжий. Куча
тяжелого хрипа шатается между стен, оседает, уменьшается… застывает.
— Так, сейчас кросс вокруг сопки. Через тридцать минут вы
стоите на плацу. Одного нет — все бегут по второму кругу. Напра…
Дверь резко дернулась, оборвав команду, и что-то пятнистое
мгновенно заполнило казарму, заполнило одновременно с голосом:
— Так что у вас, Юрченко?
— Кросс, това…
— Отставить кросс, уборка территории, — пятнистый плащ
колышется, в глазах рябит. — Почему койки до сих пор не заправлены?
— Сейчас…
Пятнистый шагнул к отверделой шеренге, вонзил руку в нее и с
треском оторвал что-то.
— Это что? Подворотничок? Тряпка помойная!.. Юрченко!
— Я! — выбил из себя резко рыжий.
— Головка от… Это подворотничок, я спрашиваю? Юрченко
молчал. Он стоял спиной ко мне, и я не видел его лица. Но я видел его спину:
она разбухала, натягивая хэбэ… уже закрывает весь строй.
— Снимите хэбэ, — быстро сказал пятнистый тому, кого вырвал
из строя вместе с подворотничком. Тот снял. Вижу его лицо: оно подрагивает,
вот-вот разорвется. — Отдайте вашему командиру, пусть он вам пришьет
подворотничок.
Лицо комкается, как снятая форма в руках. Лицо это
неуверенно смотрит на сержанта. Нет, не на него самого, а на плечо его
разбухающее.
— Выполняйте приказ, солдат! — стегнуло по скомканному лицу.
— Юрченко, возьмите. И учитесь быть хорошим командиром.
Резко зарябило в глазах — пятнистое исчезло, оставив тишину.
И в тишине раздался хлесткий звук — зажатая в руке сержанта
гимнастерка стегнула по съежившемуся лицу.
— Чмо болотное! Тебе что, времени не хватает?.. Мамед, веди
их на уборку, а я с этим позанимаюсь.
Площадка у выхода опустела, только в воздухе подрагивают две
темные полосы — это осталось от стоящих секунду назад.
— Упал! — негромко проговорил Юрченко. Солдат кинулся вниз,
теперь его не видно. Сержант обошел то место, где на полу распласталось тело,
обошел, и я увидел его лицо и… прикрыл глаза.
— Пошел! Раз-з… два-ва-а… р-р-раз… дв-ва-а-а… Оттуда, снизу,
послышался шум и дыхание — все громче и чаще.
— Ра-аз… раз команда была! Снизу уже слышался звук, будто с
трудом выдирали гвоздь.
— …Два-а…
Чувствую, как весь твердею. Чувствую, воздух вокруг от таких
же отверделых тел сгустился до предела и давит, давит…
Глухой стук, и вопль разорвал этот воздух:
— Не могу я, товарищ сержант!! Ы-ы-ы… Корпус рыжего
покачнулся, и — тупой звук. Еще, еще — он бил лежащего ногами.
— Встать! Встать, с-сука!
Что-то завозилось внизу, и замаячило — вот-вот расплывется —
пятно. Поблескивающие глаза рыжего суживаются: он хочет сдавить это пятно,
придать ему прежнюю форму.
— Докладывать кто будет? Полковник Мамонтов?
Уже отвердевающая рука поднялась к голове, послышалось:
— Товарищ сержант! Рядовой Морозов… — вы-вы-полнял первое
специальное упражнение по… по укреплению дисциплины во внутренних войсках МВД
СССР! Отец мой родной — маршал Яковлев, размер его ноги сорок пятый, размер
шинели пятьдесят шестой!
— Запомни, Морозов, — голос выходил из рыжего, как воздух, и
весь он оседал, уменьшался. — Запомни: еще раз увижу у тебя грязный
подворотничок, заставлю сожрать, понял, да? Бегом на уборку! Оставить медленно…
Бегом-марш!
— Новоприбывшие… — воздух вокруг натянулся. — ПАДЪЕМ!
Натяжение лопнуло, оглушило, осколками запрыгали всюду лица,
лица… На глаза стремительно летела дверь, летела, кувыркаясь.
— Вылетай строиться!
Построились возле покачивающейся казармы. Солнце уже
поднялось, проступало из тумана красным пятном. Стоим на сером бетонном
прямоугольнике, по краям четыре тополя расплескали по небу зеленые пятна…
Впереди круто уходит вверх белесая меловая сопка, охватывает нас полукольцом. И
тут дошел запах мокрой травы, свежий и густой накатил откуда-то.
Юрченко перебирает глазами наши лица. Пальцы заложены за
пояс, он покачивается на носках ярко-черных сапог. Ветерок налетает, и волосы
его вспыхивают, глаза текут свеже-синим.
Одним движением он сдвинул выгоревшую добела пилотку на
темные упругие брови, руки уперлись в — бедра, правая нога легко и плавно зашла
за левую, и кончик сапога уперся в бетон. На нижней выпуклой губе
перекатывается травинка, зеленая, тоненькая (эти травинки прорастали на стыках
бетонных плит, и мы потом каждое утро выдирали их)…
Он выплюнул травинку, и рот его заходил, как красный круглый
эспандер под сильной рукой:
— Теперь вы — второй взвод первой учебной роты. Я — командир
первого отделения. Старший сержант Хоменко — заместитель командира взвода…
— Нам сказали…, - вылетел голос.
— Отставить разговоры в строю! — красный эспандер с силой
сжимал слова. И они выпрыгивали упруго и тяжело. — Вы теперь не на гражданке.
Ну ничего, вы это скоро поймете.
Небо проступало все ясней, ветерок поддувал в голый затылок;
мелькали серыми мгновениями птицы, разбрасывая звонкий крик, а еще выше —
самолет разрезал синь белой дымной полосой… Форма, до чего она шероховата и
тверда, стискивает все тело…
— Напря-фу!
* * *
Юрченко привел нас в белое здание — столовую. Много-много
круглых покачивающихся голов над длинными столами, быстрый стук ложек… Учебная
рота завтракала.
Окружили свободный стол, посыпались на дощатые лавки.
— Вста-ать!
Над столом нависал тот, «ночной» сержант, как его? Хоменко…
— Команда «Садись» была? — Он стоит и смотрит сразу на
каждого из нас. В тишине слышно, как застывают снова тела, воздух позванивает,
позванивает…
— Садись!
Сели, и воздух сразу заходил волнами: застывшие тела начали
опять шевелиться — сначала один, потом еще, а потом со всех сторон полетело:
— Хлеб передайте!.. Э, куда ты мой чай тащишь?.. Че, самый
голодный, шо ль?..
— Встать!! — Хоменко снизу врезал ногой по столу —
подпрыгнули миски, брызнули жидкой кашей. — Выходи строиться!
Головы тоже подпрыгнули, и все шумно потекли на солнце,
построились. Кто-то говорил кому-то:
— Из-за тебя!
— Пошел ты… — отвечали.
Хоменко шагнул к говорившему, короткий глухой звук — и тот
провалился во вторую шеренгу.
— Нале-фо! Шаге-арш!
Пришагали к подножию сопки. По команде остановились по
колено в зыбкой траве, просвечивают белые камушки, похожие на воробьиные яички.
— Так, завтракать мы не хотим, — Хоменко цвиркнул слюной в
траву. — Так, жалко, ружпарк закрыт, ОЗК[2] бы вам. Общевойсковой заменитель
кайфа. Ладно, обойдемся… — Он поднял голову, посмотрел на небо, и я увидел, как
на шее его разбухают жилы. — Упор лежа… принять!
Землю вырвало из-под ног, полетели навстречу зеленая трава и
белые камушки.
— В столовую ползком марш!
В глазах маячат подошвы впереди ползущего, измазанные соком
травы, с мохнатой пылью, и своими подошвами чувствую дыхание сзади; на горящих
локтях и коленках тяну вперед наполненное дрожью тело. Скрип, скрип…
В столовой — прохладная тишина. Она тут же становится
горячей — раскаляется от наших тел. За последним столом три сержанта в
побеленных солнцем хэбэ пьют чай. Рассаживаемся, и только слышно, как оседает
дыхание под твердой формой. Сахара уже нет, один встал и подошел к сержантам.
— Разрешите сахар…
Миска, стоявшая перед белобрысым сержантом, блеснула,
взлетая, и шарахнула спросившего по лицу.
Стук ложек оборвался. Тишина лопнула, накрыла вскочивших
сержантов топотом и звуками ударов.
Белобрысый сержант с красной блестящей полосой от рта до уха
вспрыгнул на стол, перелетел на другой и выскочил.
Через несколько секунд послышался нарастающий грохот, и в
столовую влетела толпа сержантов, окруженная блеском пряжек. И заворочалась
одна сплошная куча криков, свиста ремней и топота. По затылку мне врезало
железно и тупо, сквозь гул, наполнивший голову, услышал:
— Все! Отошли, отошли! Мы их по уставу…
* * *
Мы стоим на огнедышащем плацу, придавленные солнцем. Шагах в
десяти от нашей колонны — другая, прибывшая до нас. Они стоят, впечатанные в
белый неподвижный воздух, туго сбитой колонной. Человек восемь сержантов
прохаживались между колоннами, пятеро или шестеро стояли напротив, заложив руки
за спину. Хоменко посередине, нам видна половина его лица.
Выпуклая грудь Хоменко начала медленно приподниматься,
разрастаться… вот-вот пуговицы и значки сыпанут во все стороны.
Приподнимается, приподнимается… — Вооруженные Силы… — грудь
его застыла на один миг, чтобы вытолкнуть, — вспышка с тыла!!
Соседняя колонна разом рухнула. На том месте, где она только
что неподвижно стояла, теперь одни неподвижные спины. От этого пошел ветерок, и
наша колонна немного покачнулась; кто-то переступил с ноги на ногу.
— Отставить!
Бух-бух! — лежащая колонна уже стоит.
— Вас команда не касается? — Хоменко говорил спокойно, руки
держал за спиной. — Вспышка с тыла!
Упала, как картонная, соседняя колонна. И опять от этого
накатил ветер, и нас качнуло.
Хоменко перевел взгляд на неподвижные спины, устилающие
плац.
— Отставить!.. Вспышка с тыла! — Бух-бух! — вскочил. —
Отставить… Вспышка справа!.. Вспышка слева!.. — Бух-бух!
Они уже не успевали припасть к бетону — отставить! —
отталкивались обратно… не успевали встать прямо — вспышка с тыла! — падали. И
ветер от этого становился все сильней, и наша колонна покачивалась все сильней.
Поверх головы Хоменко вижу на далеком-далеком шоссе остановился автобус, оттуда
вышли и двигаются к сопке люди, сумки в руках… Скрываются за сопкой.
— Ползком-арш! Отставить. Вспышка справа!.. Пол… ар… ла…
аа!..а!
Хоменко резко, на одном каблуке, повернулся к нам.
— Вспышка с тыла!
Ветер накатил, колени сломались — и горячий бетон дохнул в
лицо.
* * *
Офицер с круглым лицом, прорезанным белозубой улыбкой,
барабанил пальцами по столу, общелкивал веселыми глазами нас.
Сидим в прохладной беседке за дощатыми столами. Только что
был обед, тяжело… Лицо офицера ускользает, голос его то отдаляется, то звучит
совсем близко.
— Вас ждет нелегкая, полная лишений и тягот и вместе с тем
почетная служба. — Он собрал, скомкал улыбку, и голос его зазвучал тяжело. —
Вам предстоит охранять людей, забывших, поправших понятия чести, совести,
посягнувших на устои нашего с вами государства. Любой из них, находясь на
свободе, может, не задумываясь, убить вашу мать, изнасиловать сестру, невесту…
у-у-у…
Уплываю куда-то по частям, глаза тяжелеют, тяжелеют… Сжимаю
голову руками, чтобы лицо офицера остановилось.
— …Не случайно ваша служба называется боевой, ибо все, кто
находится там, ваши враги. Враги коварные и беспощадные, но неопасные до тех
пор, пока вы… сжимаете в руках оружие… орое доверяет вам народ… Это нелегкое
бремя…
Сильный всхрап сзади.
— Встать, — сказал офицер. Не закричал, спокойно сказал. —
Сержант Юрченко.
— Я! — натянутая спина заслонила круглое лицо. Слышно, как
наливается в стакан вода из графина, звук глоточков…
— Ну-ка, проведите-ка небольшую разминочку на плацу. Я вижу,
им тяжело слушать.
С плаца вернулись, раскаленными ртами хватая прохладный
воздух беседки. Офицер достал платочек, вытер глянцевитый лоб — видно, воздуха
в беседке стало мало. Он посмотрел на часы.
— Так, по распорядку сейчас ОМП[3]. Отведите их в
химгородок.
* * *
Мерцает, выдавливается из темноты синяя лампочка.
Подрагивает, появляется и опять проваливается в черноту. И вновь продирается
оттуда — мерцает на прежнем месте. Мерцает… Зачем мерцает? Я не знаю, товарищ
сержант, я ничего не знаю, я ничего не хочу знать. Я хочу одного — провалиться
тоже в эту черноту, совсем провалиться, навсегда-да-да…
— Равняйсь! Смир-на!.. Отставить.
Качаются рядом немигающие глаза, они что-то говорят, вижу по
ним, но я не слышу, что говорят. Глаза… Кто это? А-а, да, да. Это сержант
Хоменко, заместитель… нет, он мой непосредственный начальник. Почему
непосредственный? Какое странное слово?
Немигающие глаза стремительно летят навстречу, что-то
тяжелое ударяет в грудь… синяя лампочка переворачивается.
— Встать!
Опять в глаза давит, выпирает из темноты синяя лампочка —
опять на прежнем месте. Лампочка. Да, это лампочка… Лампочка, лапочка, лодочка…
Какая лодочка? Наверное, та… ну та, когда какая-то река блестела так,
прохладная, и ветер тормошит воду, и камыш ярко-зеленый прокатывается волнами,
и волны хлюп-хлюп…
…Хлюп-хлюп.
— Сапог снял! Вытирай портянкой! — Это сержант-казах громко
кричит горбоносому Славке, очень громко кричит. А Славка сжал лицо руками, и
между пальцев — на пол кап-кап, пятнышки…
— Никто не ляжет, пока присяга от зубов отскакивать не
будет.
Немигающие глаза надвигаются опять.
— Читай ты. Разлепляю губы:
— Я, гражданин Союза Советских Социалистических…
— Отставить. Ты присягу читаешь или молитву похоронную?
Он уже сидит на верхнем ярусе койки, разбалтывает ногами
густой воздух.
— Ко мне, товарищ солдат!
Глаза его обхватили меня, сжали, и я вонзаю вверх
напрягшийся подбородок. Челюсти сдвигаю поплотней… Его кулаки, выдавленные из
рукавов хэбэ, неподвижно лежат на коленях. Если решит рукой, выйдет не так
сильно — неудобно.
— Ближе… Еще ближе…
Сапог воткнул в грудь тугой комок боли. Я переломился.
* * *
Бе. Бег, БЕГ, Б Е Г… И все время — тяжелый белый зной,
который мы рассекали телами, черные пятна скачут. Сопка… Окутанная клубами меловой
пыли, она опрокидывалась за мутными стеклами противогаза, и пот хлюпал в
противогазе, автомат бил по спине, и сапоги скребли ослепительный склон. На
самой вершине — туалет. Туда тоже бегом. Там мы разговаривали. Втроем-вчетвером
курили подхваченный где-то на бегу чинарик. Когда окурок держать уже было
невозможно, прокалывали его иголкой и курили, вытягивая губы. Там же начали
бить тех, кто не успевал на «подъем — отбой». Обычно это был сутулый белорус
Воскобович, с большими вывернутыми ушами и вечно подрагивающими глазами.
Сегодня утром горбоносый Славка схватил его за грудки так, что пуговицы
брызнули по всему полу.
— Ты, чмо! Я из-за тебя должен по двадцать раз отбиваться?
Воскобович хотел вдавиться в стену и все поднимал ногу —
прикрывался. А Славка отрывал его от стены и бил. И лицо Воскобовича совсем
растеклось — он заплакал. А Славка озверел еще больше и начал забивать его в
стену. Потом Воскобовича бил Юрченко. За пуговицы.
* * *
Теплые сизо-серые сумерки расплываются по пыльной усталой
земле, на вершине сопки прощально рдеет кусочек солнца.
Стою под грибком у полосатого шлагбаума. Я назначен на свой
самый первый пост, пока учебный. Малиновый краешек солнца все уменьшается, и
вот вспыхнуло пронзительно ярко, отблески потонули в сумерках.
Отвернулся и смотрю на шлагбаум. Там, за жиденькой зыбкой
рощицей — железная дорога. Близко. Может, метров двести-двести пятьдесят. А
может, меньше.
Издалека прилетел протяжный гудок — и перестук отчетливый.
Минута, другая, и в просветах рощицы один за другим замелькали желтые квадраты,
стук колес размолачивает тишину. Подаюсь вперед, цепляюсь глазами за эти
мелькающие квадраты, хочу разглядеть в них людей… Квадраты вдруг начали
вытягиваться, вытягиваться во что-то одно, золотистое и дрожащее. Стук колес
оторвался, унесся в темноту, и осталась только черная-черная полоса — место,
куда я смотрел.
Переламываюсь — пролезаю под шлагбаумом, брякнул ствол
автомата об железо. Медленно иду туда, к роще. Роща наплывает, становится все
больше — я приближаюсь к ней. А шаги мои делаются все меньше и меньше, шаги мои
совсем уже маленькие… Делаю шаг на месте.
Сажусь на корточки. Где-то посвистывает птица, темное поле
потрескивает сверчками, и от близкой травы пахнет ушедшим солнцем.
Оглядываюсь через плечо — темноту прокалывают огоньки
лагеря. Там пустынно и тихо, блестят, разрезая лагерь, дорожки.
Я встал и, покидая запах травы, побрел к шлагбауму.
Сегодня мы принимали присягу. В новой, твердой парадной
форме стояли, пронзительно сверкая пуговицами, и белые пояса яркой полосой рассекали
зеленые фигуры. Когда читал присягу, пальцы мои прикипели к автомату, прижали
его к груди так, что грудь болит до сих пор, наверное, на ней — красный
отпечаток автомата… Потом команда развернула всех в одну сторону, и оркестр
оглушил. Я зашагал, и вокруг зашагали сотни моих фигур.
* * *
— Спи, сынок, спи.
Старшина с коричневым отполированным лицом смотрит, будто
взглядом повторяет сказанное. Толстые красные руки пошевеливают баранку.
Смотрит, и кончики усов трепещут — окно приспущено.
Под ногами — ш-ш-ш! — шины шуршат. Камушки постукивают.
Старшина смотрит на дорогу.
Шины шуршат.
Камушки постукивают.
Ему нужен был всего один солдат, и он увез меня из
наполовину опустевшего лагеря, и теперь мы ехали по оранжевой равнине к месту
службы, в какой-то маленький городок.
Я опять закрыл глаза. От толчка открыл — и увидел перед
собой зеленые ворота с багровой звездой в центре. Старшина жал на гудок.
Ворота дрогнули — и звезда стала разъезжаться на две
половинки, между ними росла щель… Нос «Москвича», покрытый толстым слоем желтой
пыли, вошел между половинками звезды — проплыл за окном чей-то живот,
перетянутый ремнем, рука, прижатая к бедру… Остановились у светло-желтого
двухэтажного здания.
Это здание было единственным, со всех сторон его окружал
бордового цвета каменный забор, а над ним высились стоящие вплотную пятиэтажные
дома… Я сидел на водопроводной трубе в маленьком тихом дворике, курил сигарету
— старшина дал. На балконе одного дома стояла беловолосая девочка в одних
трусиках; она обеими руками прижимала к себе вздыбленного черного кота и
говорила, заглядывая ему в глаза:
— Не будес маму свою слусаться — мама ласелдится и отдаст
тебя бабаке… Будес слусаться, говоли!.. — Кот беззвучно открывал розовый рот с
мелкими белыми зубами, жмурился…
— Лауров, ко мне!
Я вскочил и пошел к двери, где исчезла спина старшины.
Мы прошли мимо застывшей фигуры дневального, глаза его
быстро блеснули, оглядев меня всего. Поднялись на второй этаж; старшина привел
меня в спальное помещение. Там было тихо и светло. Гладкие, твердые на вид
койки… блестящие полы… тумбочки под белыми салфетками… вдоль стены — шинели,
нарукавные знаки тянутся одной линией.
Старшина показал мою койку и сказал, что я могу пока
отдыхать. Во дворе.
Я опять вышел во двор, сел на прежнее место. Тишина…
Тут за воротами послышался шум, они расползлись — и во двор
хлынула колонна солдат в касках и с автоматами. Сбоку, резко выбрасывая длинные
ноги, шагал тонколицый сержант, беленький, черноглазый. Придерживая рукой сумку
с противогазом, он отбежал задом и звонко крикнул надвигающейся на него
колонне:
— На месте-е… стой!
Колонна замерла. Сержант пробежал мимо меня в здание и
вскоре вышел обратно, крича:
— Оружие сдать, умываться, строиться на ужи-ин! Справа по
одному бего-ом марш!
Брякая снаряжением, пробежали солдаты, бросали торопливый
взгляд, бежали дальше. После них не спеша прошли другие: со значками на белых
хэбэ, в пилотках, зацепленных за макушку. Один, белокурый и с очень синими
глазами, остановился возле меня.
— Ты кто? — спросил весело. И руку упер в бедро.
— Как это?.. Солдат, как и ты.
— Э-э… Тебя что, не научили, как с дедами разговаривать?
Встать!
— В чем дело, Вайгель?
В дверях стоял капитан с глубоко проваленными темными
глазами. Бледное его лицо с обтянутыми скулами, крутой подбородок… Белокурый вытягивался
изо всех сил. Я тоже.
— Вайгель, ты помнишь Гаджиева? — устало проговорил капитан.
— Так точно, товарищ капитан.
— Где он в данное время находится?
— В ИТК[4], товарищ капитан.
— Так вот, Вайгель, я могу и тебя туда отправить, —
натягивая кожу на скулах, сказал капитан. — Надо будет — полроты туда отправлю.
Ты меня понял? — Глаза капитана горели темным огнем.
— Так точно, понял.
Вайгель исчез. Капитан перешагнул то место, где он стоял, и
пошел к воротам.
Во двор сыпались солдаты, уже налегке, шли к умывальнику в
углу двора.
— С учебки? — Остановился рядом ефрейтор, с выпуклым гладким
лбом, кривоногий. Полотенце на плече. — Сколько до приказа? — спросил как-то
участливо.
— До какого приказа?
— У-уу! Да ты моей смерти желаешь, — скривился ефрейтор. Так
же кривясь, обернулся и крикнул одному из пробегающих мимо: — Жарков! Сюда иди.
Возле него тут же вырос солдат, на две головы выше, прижал
огромные в рыжих волосках кулаки к бедрам, приподнял блестящий от пота
подбородок. Ефрейтор указал на меня пальцем:
— Жарков! Вот тебе чека, не да-ай бог… — Ефрейтор прижал
руки к груди, закрыл глаза. — Не дай бог, он не будет знать, сколько до
приказа. Я его не трону, а тебя — забью, как мамонта. Ты меня понял?
— Так точно, гражданин дедушка! — выпалил тот, подаваясь
вперед.
Ефрейтор отошел раскачиваясь. Жарков навис надо мной:
— Запоминай: приказ о демобилизации 27 сентября. Осталось
шестьдесят дней, вот и считай каждый день. Ошибешься — бить будут. Понял? — Он
возвышался надо мной, и голос его гудел, как из бочки. А глаза бегали по
сторонам.
На ужине я сел рядом с ним. Передо мной стояла хлебница, я
протянул руку. Жарков толкнул под столом коленом, прошипел, глядя в миску:
— Подожди ты… еще дембеля не взяли! Руки с той стороны стола
ныряли и ныряли в хлебницу. Наконец в хлебнице остался только черный хлеб и два
куска белого. Я потянулся и взял один. Лицо напротив смотрело на меня. Оно
выгнуло черную бровь — под черным треугольником застыл неподвижно глаз. Только
чуть подрагивает в центре влажный зрачок… И — вдруг мелькнуло что-то, и все
исчезло…
Оглушительная чернота залепила все вокруг. И оттуда, из
черноты, доносилось:
— Чека!.. Опух?.. Кто… разрешил… белый хлеб…
В черноте вспыхивают и плывут, плывут алые прозрачные пятна.
Гул вокруг. Откуда-то пробивается светлое дрожащее пятно — лицо.
И я ударил в это пятно. Изо всех сил.
…Белый-белый подоконник наваливается на лицо, холодит…
Чей-то крик насквозь пронзает голову:
— Бегом в умывальник! Бегом, я сказал!..
Потом я очутился возле каких-то сарайчиков. Вокруг было
темно и тихо. Очень тихо было… С той стороны, откуда-то издалека, слышались
команды, потом — стук сапог, и все стихло.
Я сидел, обхватив голову, чтобы она не лопнула, тягуче
сплевывал и никак не мог сплюнуть.
Послышались шаги…
— Э, как тебя…
Мутно поблескивает пряжка… штык-нож… Это дежурный по роте.
Лица в сумерках не видно, да и… зачем оно?
— Сиди тут, пока рота не обобьется. Спросит кто-нибудь,
скажешь, с лестницы упал.
Я кивнул и знаками попросил закурить. Он дал мне сигарету,
пыхнул коробком:
— Оставь себе. Только не сори тут…
Я затряс горящую спичку. Не глядя, сунул в коробок. Вспышка
осветила лица. Коробок упал. Белый дым поплыл по темной земле.
Ночью я проснулся оттого, что с меня сдернули одеяло. В
темноте светились три багровых огонька.
— Пошли, — сказали негромко.
Я слез на холодный гладкий пол. Начал одеваться.
— Не одевайся, сапоги только…
Пошли. По тусклому коридору метался скрип сапог. Потом — в
туалет. В туалете — яркий немой свет. Тишина, только вода где-то: кап-кап…
— Это ты Утебаева ударил? — спросил один и придвинулся.
Я молчал, чувствуя противную дрожь в коленках. Кап-кап… —
слышалось где-то.
— Вспышка с тыла!
Я упал на холодный кафель. В голове опять потемнело
пробилась жгучая боль, застучала в тяжелую бровь.
— Отжался писят раз.
…На счет «сорок один» руки не выдержали. Пнули ногой. Еще…
Медленно, всем телом дрожа от усилия, приподнялся на
онемевших руках.
— Сорок.
Опускаюсь. Только бы не коснуться грудью пола — не
засчитают.
— Двва-а…
На счет «пятьдесят» — упал.
— Вставай, пошли.
Встал.
Пошли.
Двор.
— Вокруг плаца бег-гом марш!
Запрыгало в глазах звездное небо. Далекие звезды —
запрыгали… Круг. Еще круг. Еще… Откуда-то сверху доносились громкие голоса,
смех. На бегу запрокинул голову — на освещенном балконе стояли люди. Потом там
пискнула гармошка — и полилось:
Расхорошенькэй мальчонка
Не-е отходит от меня!..
Те трое стояли на ступеньках и время от времени слышалось:
— Быстрей! Быстрей!
Скакало в глазах — то яркий балкон, то черный плац… Круг.
Еще круг… Еще… Перевернулось — черное и желтое… И черное полетело на меня…
Я стоял на четвереньках, изо рта текло. Будто чья-то резкая
рука скрутила внутренности — выворачивало наизнанку, душило.
Потом ослепил свет — коридор. Маячит лицо дежурного.
Толкнули к нему:
— Твой до утра.
— Ведро, тряпка — в туалете, — голос дежурного. — Первый,
второй этаж… актовый зал… учебные классы…
За несколько минут до подъема дежурный отправил меня в
столовую накрывать завтрак.
— Э-э, воин! — остановил кто-то после завтрака. — Пачиму
такой грязный? Лень постираться? Времени не хватает?..
— Р-рота, строиться на утренний осмотр! Лейтенант зацепился
за меня взглядом, остановился. По смуглому лбу поползла вверх черная бровь, как
вопросительный знак.
— Чей это солдат? — спросил, слегка откидываясь назад.
— Мой, товарищ лейтенант, — голос сержанта. Я стою первым,
рядом с ним, и голос через его плечо отдается во мне. — Он только что прибыл.
— Что, прямо такой прибыл?
— Так точно, такой прибыл.
— Чтобы немедленно привел себя в порядок. Слышите, Анохин?
— Приведем, — голос через плечо наполняет меня прерывистым
звоном.
В учебном классе табурет притянул меня с силой, ни за что не
оторватьс


Комментарии

Произведение никто не комментировал :(