Авторизация       Регистрация

Пока не рассеялся махорочный дым...

Опубликовано: 2015-07-24 08:29:04
Просмотров: 499

Рубрика: Проза, Рассказ
Комментариев: 0

А кто-то ещёпомнит то время, когда вместо домофонов
старики у подъезда «козла» забивали?
А? Лавки-скамеечки, самодельные столики.
Бабушки-старушки всё про всех знали...
А наши ветераныкурили «Беломор-канал», «Север», наиболее
«продвинутые» - козью ножку с самосадом!
Эх, аромат самосадный... А кто уж совсем
попроще, тот по-фронтовому: самокрутки
из газеты «Правда» или «Труд» с ядрёной
махоркой! Надо сказать, и махорка имела
свой изумительный запах, не то, что
теперешние сигареты.
А как моглихромые, безногие, сутулые и кряхтящие
старички материться:
- Мать перемать!Богу душу мать! Туды твой корень! Бога
креста мать! Ядреный ёшкин кот!
А тут последняякость в домино:
- Козлы с «яйцами»!
- Горбатоголепишь, Петрович!
Эх, было время!Бывало перегуляешь, загуляешь, то бабули
до дома направят, а уж потом всякого-такого
про тебя, да и про всех, расскажут.
А деды в ДеньПобеды домино отложат, пивка из
трёхлитровой банки отхлебнут. Было
время: пиво настоящее из бочки, в банки!
Правда, всего два сорта: «пиво» и «пива
нет». Но наши ветераны и самогончиком
подогреются или, коль сгоношатся, то и
водочкой «Московской» с белой головкой.
И звенят медали...Одна медаль звенеть не будет, а от двух
и звон не тот...
- Слухай, Митрич,я компенсацию получил, как репрессированный.
- И хто ж тебя,дурня, репрессировал?
- Как кто? ТоварищСталин.
- Ух, Николай,хорош брехать-то. Тебя же за что бы он
стал, как ты сказал? - репрессировать?
Ты чё, политик?
- Митрич!Петрович... Было дело. По пятьдесят
восьмой пятилетку оттарабанил... Конечно
же за дело! А этот пьянь, то есть президент
наш, указ подписал о компенсациях
политзаключённым. Я и попал под этот
указ. Не хотел сначала получать. А потом
пошёл и взял. Вон, телевизор приобрёл
новый. А чё, нас больше обворовали...
- Мыкола, с какойстати ты политический, да ещё и
репрессированный? Растолкуй-ка! А...
- Да чёрассказывать-то. Всё, как у всех: война,
военкомат. Добровольцем не берут: года
не вышли. А в сорок четвёртом, наконец-то,
года сошлись. И пошёл, совсем сопливый,
гнать гада фашистского на Запад!..
Карпаты, Татрыли, географию я не ахти как знаю, оторвались
мы от своих. Наступали шибко, а немец
драпал ещё скорее. Но, сволочь такая,
ядри его мать, ещё огрызался остервенело.
Короче, тылы в горах затерялись ли,
отстали ли... Жрать охота! В свои
осемнадцать-то лет кому жрачка не в
охоту? Это теперь, чайку с размоченным
сухариком, да спать. А тады-то хрен уснёшь
с пустым пузом. Полевой кухни нет, о
сухпае только мечтать доступно. А тут
наш старшина, во, твою корень, пройдоха
был, два мешка чёрных, то бишь, ржаных
сухарей добыл. Ах, как жрать охота! Бурчит
в кишках. А сухарики хоть маленько
отволгли и слегка заплесневели, но дух
их! Обалдеть!

Да чё там! Спёря эти сухари. Не, не все. Только один
мешок. А вот слопать-то и одну горбушку
не удалось. Застукали, чё стибрил.
На утро уж иособист туточки. Тылов нет, кухня отстала,
а этот здеся! Командир, замполит, особист
- «тройка» в сборе. Замполит кричит: «Это
дело политической важности, батальон
без пищи оставил!» Особист только
подначивает. А командиру только и
осталось, что приговор подписать по
пятьдесят восьмой. Расстрел по военному
времени, но чиркнул: пять лет...
Вот и стал яизучать географию под конвоем: промелькнули
румынские и молдавские горы, мазанки
украинские, степь донская, леса русской
равнины, тайга, тундра. Пять лет в шахтах
воркутинских! Освободился, ещё лет
несколько уголёк на-гора выдавал. Люди
на Севере душевные, работа хочь и тяжёлая,
но достойная для работяги. Хотел там
остаться, но мать, родные степи позвали
назад...
Это счас я наскамейке с вами, а то и на пенсии работал
на заводе шофёром. Пока эти недоумки не
развалили всё. А тут Борис Похмелыч указ
о компенсациях! Во, блин, дурень! Больше
некуда деньги государевы девать? Ну,
купил я телевизор... А работы не стало
ни у детей, ни у внуков...
Скрутилисамокрутки с махрой. Самая толстая у
Митрича, который долго слюнявил газетный
клочок, многократно ровнял цигарку,
пропуская меж пальцев... Запалил,
сизо-голубой дымок пополз по двору... И
старый Митрич глухо, часто откашливаясь,
заговорил:
- Я тоже в южныхгорах воевал. Сапёром был. Так же, когда
фриц шибко драпал, потерялся со своим
сапёрным батальоном в ущельях. День,
два, три проходят, а наших нет. А вокруг
бродят недобитые румыны, банды бандеровцев,
немцы, отставшие от своих, да и просто
бандиты всякие, коих война в тех краях
наплодила... Поговаривали, что и власовцы
там и под нас, казаков, подстраивающиеся
красновцы. Как их отличить: они все в
форме нацистов. Ах, да, у красновцев и
власовцев были георгиевские кресты.
Обидно, что сейчас ко Дню Победы ленты
раздают и георгиевскими называют... Да
то наша гвардейская лента! Как на
Гвардейском дивизионном Знамени нашем!
Били мы тех георгиевцев: в пух и прах,
да и к ядрёной фене!
Так вот, заблудилсянаш сапёрный батальон . Связи нет, жратвы
тоже. А тут наши разведчики медведя
завалили. Настоящего, косолапого. Он на
буковых и грецких орехах жирнючий из
жирнючих! Вох, нажрались мы медвежатины,
сколько только могло влезть.
А у меня уже былотри ранения в живот. Половина, а быть
может и больше, кишок врачи отмотали,
да и от желудка осталось треть. Плохо
мне стало от жирного мяса, обожрался,
опоносился...
А комбат собираетнас, тех, кто от Сталинграда идёт. Мало
нас осталось, всё молодняк в основном.
«Сходите, проложите маршрут, со своими
свяжите меня.» Уже три группы ушло в
разведку безвозвратно. А я стою, жмусь,
весь зелёный. Комбат заметил, отставил
меня. Так вот живой и остался, что
опоносился с жирного дикого мяса. И
четвёртая группа не вернулась... Вечная
им память!
Курнули. Духсамосадный заполонил весь вечерний
двор. Помолчали. Мяч пнули, что пацаны
под лавку запулили, хорошо, что не в
окно...
Дед Денысыч безмедалей, лишь с колодками. На правой
стороне одна полоска ленточек от
полученных боевых наград, а на левой аж
шесть красных и жёлтых колодок. Тяжёлых
ранений больше... Зато живой, хоть и без
орденов.
- Я тоже в сапёрахслужил. И с особистом приходилось, будь
он нехристь неладен, встречаться. Ясно,
что не квас с ним пили...
Как погнали нашисо Сталинграда эту чумную орду, только
поспевай! Батареи ушли вперёд, а снаряды
возить некому. Так нас с сапёрного
батальона сняли: трактористов, шоферню,
механиков, всех, кого за баранку можно
усадить. Загрузили и вперёд по степи. А
фриц-то ещё силён был! Не огрызался, а
вгрызался в нашу родимую землицу. Да и
самолётов было у фашистов тьма!
Вот мы и рулимколонной к нашим батареям. А тут: «Бабах!»
Бомбы тучей, спереди и сзади горят наши
Зисы и полуторки. Я-то в степи вырос,
каждую балку, ложбинку знаю. Свернул в
посадки, рядом с большаком защитка была.
Хоть и редкие деревца, и то защита,
какая-никакая.
А с небес всёсыпет и сыпет огонь и металл! Вперёд —
проезда нет, рвутся снаряды в наших
машинах. Назад — горят кузова. Я бибикнул:
«За мной!» Здесь каждая тропка, каждый
просёлок мне известен. Промеж балок,
из-за пролесков довёл машину до батареи.
Но... только я один... Все братцы мои
сгорели....
А вот особистздесь! Не сгорел! Не отстал! Все слегли,
а его ни один чертяга не берёт. «Опоздал,-
говорит,- на два часа, под трибунал!»
Командир батареи,старлей, сорви-голова, послал его к
ядрёной фене: «После боя на Колыму или
в штрафбат, а сейчас,- говорит,- таскай
ящики к орудиям!» Это и мне и особисту.
Таскали снаряды оба.
Отбили атакунемцев. Но удержаться трудно. Батарея,
или вернее, что осталось от неё: три
орудия, сменили позицию. Особист погрозил
и комбату и мне, затем исчез по своим
делам надолго.
Вот так, немецсо своим контрнаступлением жизни нам
спас. А на особиста я зло не держу: у них
своя работа на фронте была, хотя часто
нам непонятная.
Посиделифронтовики ещё чуток. Самокруток больше
не крутили... Смеркалось...
Побрели Митрич,Денисыч и дед Коля, что из «репрессированных»,
по домам...
Ушли навсегда...
И нет во дворахлавочек-скамеечек. Нет сладкого
махорочного дымка... Только строгие
домофоны и видеокамеры. Да вонь выхлопных
газов от бескрайних автостоянок...



Комментарии

Произведение никто не комментировал :(